ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ ГЛАЗАМИ 6-летнего РЕБЕНКА

Прошло почти 60 лет с той страшной поры, когда на города и села нашей Родины посыпались бомбы фашистской Германии. Немногим воинам первых месяцев и лет этого страшного испытания удалось дожить до светлого праздника победы. И чем дальше мы уходим от этой страшной даты, тем меньше остается ветеранов, спасителей нашей Родины и всего человечества, легендарных героев, о мужестве которых написаны песни, стихи. Есть и анекдоты, созданные на живых примерах.

Я помню себя, когда стоя на печи, выискивал места, где бы мог макушкой головы достать потолок, как отец уходил на польскую, затем на финскую войны, как он возвратился в буденовке с большой красной звездой и в длинной шинели. Видел я от начала и до конца и самую страшную войну с фашистской Германией, мне тогда было 6 лет.

Жили мы тогда в районном центре Узин, что недалеко от Киева. Семья наша была большая - 5 детей и родители, а после войны появились на свет еще две сестры. Старшей было 9 лет, самому младшему около года. Предвоенные годы были нелегкими. Отец работал трактористом при МТС. Уходя на работу, отец брал с собой кусок хлеба с салом, нарезанным ломтиками. По возвращении с работы он обязательно приносил нам несколько кусочков того же сала, дескать, отнял у зайца. Все мы бежали наперегонки, хватали эти ломтики, и они нам казались самыми вкусными. А вечером, натопив печь соломой, все садились посреди комнаты на остатках соломы и хором, во главе с отцом, пели песни. Обувь имели только родители, а нам для выхода во двор зимой или во время дождя - галоши, одна пара на всех. Одежда была только из самодельной ткани, одно пальто на двоих, шили на вырост. Спали двое на печи, трое на лежанке валетом. Семья большая, ее надо чем-то кормить. На огороде в 15 соток сеяли просо, гречку, пшеницу или рожь, а в саду картошку, гарбузы (тыкву). А когда урожай скосят или сожнут, во дворе каждый день молотили подсохшие снопы. А мельница, хоть и примитивная, но была своя. Радио было только на площади у райцентра да в квартирах авиагородка. В двух километрах от нашего дома был военный аэродром с тремя огромными ангарами для самолетов.

Июнь, воскресенье 1941 года. В этот день мы с мамой пошли на базар. Это огромная площадь на перекрестке двух дорог, что недалеко от ветряной мельницы, возле церкви. Каждое воскресенье к нам съезжались со всех ближних и дальних деревень тысячи людей. Кричат куры, гуси, свиньи, мычат коровы, все подступы забиты повозками да верховыми упряжками. А на самом рынке огромные ряды гончарных изделий, горы плетеных корзин из камыша, отделанных яркими расцветками, корзины из ивовых веток, для картошки, продовольственные ряды, лук длинными венками, зерно, мука, дерть, молочные ряды были самые большие и богатые, ряды различных шкур, заготовки из кожи для сапог. В то время обувь была всюду самодельная, подошвы, подметки, каблуки из кожи, а также прибавились деревянные гвозди, они здесь раньше не продавались. Дальше были длинные, многоцветные ряды венков из древесных стружек, пушнина. Как видно, товар другой эпохи. Перед глазами возникает следующая картина: хозяйка отбазарилась и возвращается домой - с головы до пят обвешана венками лука, венками ярких цветов, новенькими корзинами, мешками наперевес. В то время было модно в комнате на стенах вывешивать большие портреты супругов и их родителей, в других рамках все имеющиеся фотографии, их обязательно украшали вышитыми рушниками и красочными венками из древесных стружек. Не всякий мог снять с доски широкую тонкую и длинную стружку, для этого были специальные мастера, венки эти постоянно обновляли. На базаре, среди всего этого хаоса и шума сидели нищие, просившие милостыню. Я обратил внимание на деревенского старика, игравшего на каком -то дивном инструменте. С виду старая скрипка, только на ней был укреплен диск, который при вращении скользит по струнам вместо смычка, и клавиатура как на тальянке. Звук необычный, скрипучий, такого музыкального инструмента я больше никогда не встречал. Лишь только мы вошли в эту кутерьму, вдруг, словно гром среди ясного неба, мы услышали какой-то необычный и страшный крик. Это мужчина верхом на коне, разъезжая по рядам, что-то громко кричит, люди в панике бегут, плачут, все зашевелилось, как в разрушенном муравейнике. Мама сквозь слезы говорит: «Война, сынок, на нас немцы напали».

В райцентре, на площади репродуктор обо всем поведал более подробно. Многие мужчины, не дожидаясь повестки, сразу ушли в военкомат. Всё вокруг в непредсказуемом оцепенении. Мой отец тоже ушел в военкомат, но на войну его не взяли. У него на ноге была большая незаживающая рана годичной давности. Оставшимся без востребования был короткий инструктаж от имени обкома, «перед самым приходом немцев сахарный завод должен быть разрушен так, чтобы потом немцы не могли его запустить в работу. Ведущие узлы и детали были сняты и где-то зарыты в землю. Силовые трубы высокого давления были повреждены, все в дырах. Ведь все механические части работали от центрального паровика, который работал на угле. Все склады были забиты мешками с сахаром, вывезти не было возможности, железнодорожная ветка не работала: не было пустых вагонов, свободного паровоза - все вагоны и паровозы только для перевозки военных грузов и красноармейцев. Здесь же солдат одевали в военную форму, перед самой погрузкой местный поп их крестил святой водой с кадильницей, благословил на фронт с голыми руками, без оружия. А на центральной шоссейной дороге непрерывной колонной идут военные грузовики, крытые брезентом, полные красноармейцев, на прицепе пушки. Так продолжалось несколько суток.

Один красноармеец с машины помахал мне рукой. От неопределенности у нас, пацанов, состояние было двойственное - страх и любопытство. Армия ушла, но власти все же остались, это чувствовали люди, оставшиеся дома, но хаос был повсюду. Прямо на дороге, в центре авиагородка стоял брошенный рояль без крышки, городок пустой, все дома двухэтажные кирпичные. В любую квартиру заходи, бери что хочешь, даже кровати заправлены, магазины нараспашку, заходи через дверь или окно, бери что пожелаешь. Одна сгорбленная старушка принесла из магазина мешок цветных карандашей, а соседка с нашей улицы -полнаволочки канцелярских перьев.

Большое предприятие «мосзаготконтора» (мосторг). В бондарных цехах горы новеньких бочек, в складах бочки с огурцами, помидорами, красный перец стручками - гора под самый потолок, бери кому что надо. Зашли туда и мы с сестрой Марией. Впервые понял - не все сладкое, что красное. Мы тоже набрали карманы красного перца, но не знали, что это такое и КАКОВО оно на вкус. Нюхали, разрывая на части, пальчиками поковырялись внутри, пробовали на вкус, натерли глаза и в носу, затем повыбрасывали свои трофеи и в грязных лужах мыли во рту и глаза.

Теперь мы впервые услышали сирену воздушной тревоги, все чаще стали слышны далекие, глухие взрывы. Одна из таких тревог застала нас с Марией в дороге. Вначале мы этому не придали особого значения и бежали по улице домой. Оглянувшись, мы впервые увидели фашистский самолет, который с воем сирен летел нам вдогонку. Пулеметная очередь прошла рядом, мы упали на землю, когда он пролетел. Мы убежали под деревья, а затем бегом домой. Вдруг второй самолет пошел в нашу сторону. Теперь-то мы уже знали, как от него спасаться, вначале под деревья, а затем к соседям в окоп. Это по требованию властей в каждом дворе был свой окоп, а стекла окон были оклеены полосками бумаги, как знак умножения. Вечером все окна тщательно закрывали кто чем может для светомаскировки. Только услышим тяжелое прерывистое гудение в небе, все замирают - летит груженый.

Наступила осень, налеты стали учащаться. Из репродуктора будоражащий голос Левитана приносил нам тяжелые и грустные вести. Ночью из окошка нам было видно, как фашисты бомбили г. Фастов, г. Б. Церковь с помощью осветительной бомбы, висящей на стропах парашюта. Мы эту бомбу называли «паникадыло». Горит ослепительно, как солнце, видны бомбовые взрывы, но звука не слышно. Когда взрывы стали отчетливо слышны, мама забила в землю стальной костыль, которым прибивают рельсы к шпалам, припала к нему ухом и стала слушать. Земля была мерзлая, и звуки далекой канонады хорошо прослушивались. Говорит: «Слышу, как наша земля гудят и стонет, похоже, наутро танки будут здесь». Действительно, к полудню на шоссейной брусчатке появились танки с крестами, за ними колонна с немцам и пушками. Только въехали, сразу же рассыпались по всем улицам устраиваться и наводить свои порядки. В городке полно фашистов, там же находится комендатура, жандармерия, гестапо и пр. В общем, там сплошная жуть и два госпиталя для раненых немцев. А в частных домах они поселяются бесцеремонно. Видел, как наша соседка, что через дорогу напротив, встречала немцев с караваем хлеба и куском соли.

Мама говорила, что раньше у них было большое хозяйство, их раскулачили. В этом доме немцы устроили свой штаб, от них шли провода куда-то далеко на специальных подставках, их ночью охраняли патрули. А в саду установили зенитки, прожектора, под кленами вырыли большие окопы для грузовых машин с крытыми кузовами и антеннами. Ночью выходить на улицу запрещено, везде патрули в кованых сапогах с фонариками трехцветного освещения.

Наш дом был далеко от дороги, крытый соломой и поросший зеленым мхом. В доме одна комната с глиняным полом, усыпанным соломой, мы все босиком. Обычно стены и потолок побелены известью, но теперь мама позатирала на стенах всякие полосы, будто заделаны трещины рыжей глиной, чтобы немцы не поселялись. Если какой фашист зайдет, посмотрит: «У, шайзе!» и сразу уходит.

Отец лежал в постели с больной ногой, но его все же забрали. Слава богу, ему и еще одному мужчине в г. Белая Церковь ночью удалось бежать. Они на втором этаже разобрали дымоход, с крыши спустились по водосточной трубе и бежали. Потом уже с фронта он написал об этом. Был в Вене, Будапеште и других городах.

Однажды к нам в дом зашли трое, два в черной и один в зеленой форме, на рукавах повязки со свастикой: «матка, киндер помыть, комнату убрать, здесь будет жить германский зольдат». Поселили троих. У входной двери поставили полное ведро черного кофе, а под стол - мешок с сахаром. Тайком я в этом мешке сделал дырочку и потихоньку оттуда питался, с кофе, конечно.

Спали они на соломенных матах на полу. Утром приходит солдат, дверь откроет: «Авштейн», и уходит, немцы делают подъем. Два немца были вроде ничего, а вот третий, самый низкорослый, был самый молчаливый и злобный. Однажды вечером он, сидя за столом при парафиновой коптилке, точил свой кинжал. Видимо, вши его просто донимали, то и дело извлекал их с затылка да из-под мышек и ногтем к столу. Самый маленький братишка с сестренкой так разбегались по комнате, что тот не выдержал и с кинжалом как двинет за ними. Вася мгновенно под печь, там была ниша для топлива, а Лена не успела. Он уперся кинжалом ей в живот и что-то выкрикнул по-немецки. От страха она как заверещит истерическим криком. Он в ужасе руками закрыл уши и выскочил во двор, а она - под печь, и там просидели вдвоем аж до утра, а немец по возвращении в комнату вновь приступил к своему занятию. Люди тогда говорили: «Вот если бы у вшей выросли крылья, то они бы все перелетели на фашистов».

А вот как я однажды «подорвал» мощь германской армии. Так случилось, что дома мы с этим Германом остались одни. Он с кухни принес порцию молочной манной каши. Поставив котелок на лавку, он куда-то ушел. От нашего дома длинной змейкой протянулась тропочка аж до дороги, сразу видно, что возвратится он не скоро. Нетерпеливо поглядывая в окошко, я подошел к котелку и в нерешительности замер: от фашистского котелка исходил пленительный, еще неведомый мне запах, от которого я потерял рассудок. Отродясь я никогда еще не только не пробовал ее на вкус, но и аромат казался каким-то неземным, божественным. И тут я не выдержал, разум затуманился, и из котелка исчезла засевшая шкурка. Во рту она, конечно, мгновенно растаяла, а я оказался просто в шоке. Когда опомнился, каши осталось мало и шкурка больше не заседает. Думаю: «Все, мне конец. В отчаянии я забыл о страхе, решал - пусть убивает, зато наемся». Быстро съел оставшуюся кашу, котелок вымыл, на плите высушил и повесил на гвоздик, где он обычно висит, а сам на печи, закрывшись шторкой, с тревогой сижу и жду смерти. Вот появился Герман, распечатав консерву, смальцем намазал кусок хлеба, сверху наложил куски мяса и, съев этакий бутерброд, - к котелку. На месте его не оказалось, посмотрел по сторонам, нигде не видно. Взглянув на гвоздик, подошел к нему и удивленно обнаружил, что он почему-то пуст, чист, а каши словно и не было. В раздумье немного постоял, затем, взяв котелок, снова ушел на кухню, а я от страха с печи не слазил до утра. Больше он свой котелок без присмотра не оставлял.

Мальчишки такого возраста обычно любопытны и переходят иногда грань дозволенного. Я обходил всю улицу, знал, где у них и что, этого мне казалось мало. За деревней стояла огромная скирда, соразмерна по длине и высоте с 9-ти этажным домом, только верх пологий. Мы туда за соломой ходили, на пол постелить или печь истопить, а ближе к домам посеяна пшеница. В ней стояли пушки в один ряд на расстоянии метров 50 друг от друга, а рядом ящики со снарядами и вблизи никого. Я подошел, все посмотрел, потрогал холодную сталь снарядов и подумал: «Вот она какая, смерть». А возле этой скирды перед самым новым годом люди нашли двух девушек с нашей улицы, обе Нины. Они лежали истерзанные, изнасилованные, застреленные из пистолетов, аж порох в тело позагонялся.

В то время девчонок-подростков забирали в Германию, в рабство. Напротив ворот сахарного завода, куда вывозили угольный шлак, была большая площадь, а рядом погрузочные площадки вагонов. Там собирали со всех деревень девчонок, охраняли круглосуточно с собаками. Питались они кто чем мог, даже траву в округе всю поели. Погружали их в вагоны для перевозки скота. Закрыв дверь, забивали крест-накрест с надписью «На Берлин» и увозили. До погрузки я один вагон осмотрел, он был с дырами в полу для естественной необходимости. Очевидно, ночью, где-то на перегоне или у семафора этим Нинам удалось бежать, сделав в полу дыру побольше. Их увезли в сентябре, а добрались они сюда аж в декабре. Видимо, эта скирда была для них большая надежда, чтобы укрыться и согреться, ведь первый дом от поля был родным домом одной из них. Там остались мама и два младших братишки. Но в их доме жили немцы. Ночыо дежурили патрули с автоматами и фонариками. Мы все видели, только лишь загудит самолет, сразу небо рассекают ослепительные мечи прожекторов, берут ею тремя прожекторами. Если свой, то выстреливает целый мешок ракет красного цвета, и прожектора сразу гаснут, а один опускает свой меч до земли и прощупывает все поле. Видимо, бедняжки были замечены прожектористами и здесь, у стен родного дома, еще не целованные, не знавшие ни любви, ни ласки, были изнасилованы, истерзаны и зверски убиты.

Была в то время и песня на украинском языке:

«Соловейко родненький, исполни мою волю, я напишу письмо родным, отнеси до дому.

Как прилетишь до домоньку, сядешь на килочку (колышке), спроси отца, спроси маму: не забыли ль дочку.

Спроси отца, спроси маму: что они думают, что единственную дочь имели, а теперь не имеют.

Закрывайте воротоньки, пусть ветер не веет, пускай мне здесь, в Германии, сердечко не млеет».

И мелодию помню, но только от этой песни сразу бегут слезы. А весной эта скирда преподнесла нам еще один «подарок». Когда уже цвели черемуха и сирень, внезапно вернулась настоящая зима. Хлесткий ветер со снегом за ночь накрыл весну и все ее цветение, словно крышкой гробовой. Такова была весна 1943 года. Небо все ниже свинцовым маревом нависает над поселком, но на фоне бледных проблесков заката виднелась полусгоревшая ветряная мельница, а правее, подобно небоскребу, виднелась эта самая злополучная скирда. В доме стало холодно, пол глиняный, посыпан соломой, а от загубленной весны не осталось и следа. И все это в предчувствии большой беды создавало боль и тревогу на душе матери. Пятеро детей ютятся за шторкой остывшей печи. «Сынок, сходил бы ты в поле, печь совсем остыла. Спеку гарбуз (тыкву) да буряков с десяток (сахарная свекла), дети голодные». А мне самому от голода плакать хочется. Собрались две соседские девчонки и я, взяли с собой веревки, сделали связку соломы такую, что еле тащишь, и самого из-под нее не видно. Когда мы подошли к соломенной стене, сердце замерло. На том же месте, где были найдены наши многострадальные девчонки, появился новый «подарок» -целый караван застывших журавлей. Сидят, клювы попрятали под крылья, легкие, как пушинки и наполовину засыпанные снегом. Нам казалось, что не журавлей хороним, а саму весну. Пролетели тысячи километров, надеялись -родная земля накормит и согреет, а сели здесь, чтобы никогда больше не взлететь. Вот почему среди моих лирических стихов в настоящее время появились отрывки из поэмы «Не тревожьте, люди журавлей», «Была весна», «Скирда». Такое забыть невозможно.

Однажды я проходил мимо клуба сахарного завода, где вдоль тротуара росли старые кусты сирени, а рядом, первый дом городка - жандармерия. Два жандарма в черных шинелях вели под конвоем окровавленного мужчину. Вот здесь он решил убежать. Сбив с ног сначала одного, затем второго жандарма, он ногой отбросил их карабин в сторону и изо всех сил стал дергать куст сирени. Откуда только появилась у него такая сила, с невероятней быстротой он смог удержать в горизонтальном положении двух стервятников и все же вырвал с корнем куст сирени. Те хватились и в злобе бросились к нему, но он, весь окровавленный, словно дикий зверь в последней схватке, со страшно искаженным лицом, что есть мочи припечатал этим корневищем в лицо жандарму. Тот упал, матерясь, закрывая глаза руками, второй получил такую же порцию, оба лежали, истерически протирая глаза от песка. Мужчина бросился бежать мимо стадиона по кустам картошки. Когда жандармы очухались, он был уже далеко. Словно спросонок, один из жандармов, не спеша взял лежавший в стороне карабин и с колена стал стрелять по беглецу и все мимо. А тот бежит, петляя из стороны в сторону, и скрылся за деревьями садов. Держа в одной руке пистолет, а в другой ремень, сложенный вдвое, жандарм бросился в погоню, второй с карабином наперевес побежал за ним. Люди из некоторых дворов выходили смотреть на происходящее.

«Вы не видели, здесь не пробегал мужчина?»

«Да нет, не видели».

А сами смотрят в ту сторону, куда побежал несчастный беглец. Те, конечно, догадались, где искать надо. Я побежал по улице вслед за ними, но через минуту услышал два выстрела. Вначале мне показалось, что это они так бьют его ремнем, но когда прибежал на место, все было кончено, жандармы забежали в один из дворов, там стоял сопливый мальчишка, который и указал им на куст шиповника. Уже при мне безжизненное и окровавленное тело мужчины выволокли из куста и потащили по улице. Нам, мальчишкам, все интересно, мимо наших глаз ничто не проходило бесследно.

Аэродром рядом, а воздушные бои проходили так низко, что в ночное время даже пулеметные трассы от одного самолета к другому видно, шлейф дыма и огня просто завораживал, вот только не видно, чей самолет горит, а потом такой взрыв.

Однажды я проходил мимо стадиона. Утро. На стадионе выстроились офицеры ровными рядами и делали утреннюю гимнастику. Все смотрится так красиво, но высоко в небе, словно фантастический стальной жук, наш краснозвездный истребитель выделывал чудеса высшего пилотажа. Он в большом количестве выбросил для нас листовки. Они разлетались по ветру и, как осенние листья, падали на землю, а немцы как из осиного гнезда повыскакивали, никому не позволяли брать эти листовки, чтобы мы жили в полной изоляции от внешнего мира. Сбросив листовки, он отлетел в сторону и дымовой шашкой нарисовал в небе кольцо, затем повторил такое же кольцо в другом месте.

Здесь, в тылу врага, люди не знают ничего, где наши, где немцы, какая на фронте обстановка. Всюду немцы, а тут низко над землей на большей скорости пролетают тройка краснозвездных ястребков, так их называли в народе. И люди сразу падают перед нами на колени, как перед как-то святыней со словами: «Где же вы, наши соколики, так долго?» Но здесь другая картина. Гимнастика сразу прекратилась, все внимание в небо. По нему начали бить зенитки, а он себе кувыркается невредимый. Тогда с аэродрома взлетели два «мессера». Пока они набирали высоту, он уходил в сторону солнца, а когда те пошли на сближение, сделал бочку и, выйдя из нее, в пике на большой скорости с точным прицелом дал очередь. Ура!!! Один «мессер» задымил и неуправляемо стал падать. Второй самолет от боя уклонился и ушел на посадку, вокруг ястребка опять появились дымные вспышки зенитных снарядов. Вдруг краснозвездный задымил и, как осенний лист, начал падать. Стрельба прекратилась, а он падает прямо на стадион. Немцы сразу разбежались по периметру стадиона в ожидании падения. Но в последний момент низко над землей самолет вдруг выровнялся, дым исчез, и он над самыми крышами домов скрылся. Через неделю люди уже передавали из уст в уста, что это был подполковник, фамилию запамятовал, а в то же время в 8-ми километрах от Узина у деревни Янкивка нам было видно воздушное сражение большой группы самолетов. Образовалось два кольца: одно в другом и кружатся навстречу друг другу. Так они защищают свои безоружные хвосты. Ни один самолет не был сбит, кольца распались.

Мне все это было интересно, только всегда ходил голодный до слез. Летом проще, яблоки хоть и не зрелые, но все же еда, листья тоже были вкусны, но самым большим лакомством были жареные на костре вороны или воробьи. Возле штаба всегда было много всяких машин, там мне было интереснее всего, но не всегда все было гладко. Один немец наклонил ветку и стал рвать вишни. Хозяйка вынесла ему тарелку с вишнями, чтобы не ломал дерево. Он, съев несколько вишен, вдруг стал пальцем манить меня к себе. Я нерешительно подошел, и он подает мне тарелку с вишнями. Вероятно, я от страха сразу не сообразил, что надо брать не тарелку, а вишни, и это дорого мне обошлось. Он сердито выдернул из моих штанишек рубашку, высыпал туда вишни, а затем закричал: «Вэк! Взк! Шнэль!»

Я быстро стал уходить, а он вытащил пистолет и с диким хохотом начал в меня палить, то мимо, то мне между ног, а мама стоит во дворе и в ужасе смотрит.

Но были у меня и приятые встречи, их просто невозможно забыть. Возле штаба всегда было много всяких машин. Мое внимание привлекла легковая машина, такая, как была у Штирлица, только без крыши. А ездил на ней какой-то младший офицер. Я с любопытством рассматривал его машину, протирал стекла фар, а он стоял в сторонке, и глядя на меня, добродушно улыбался, затем ласково пальцем поманил к себе. Позже я догадался, что он давно за мной наблюдает. Я нерешительно подошел ближе. Тот, улыбаясь, достал из кармана упаковку леденцов в красивом фантике и протянул ее мне. Вначале я хотел взять, даже протянул руку, но тут же в страхе опустил ее и отошел в сторонку. Мне показалось, что он меня схватит за руку и куда-нибудь увезет. А он все так же спокойно заулыбался, поняв, что я его боюсь, подошел к забору, положил конфету на торец столбика и, отойдя в сторонку, что-то сказал, дескать бери. А я стою в растерянности, глядя на его пистолет. Он меня понял, снял ремень с пистолетом, отнес и положил его на переднее сиденье своей машины и, отойдя от нее подальше, предложил взять эту конфету. Как на рыбалке, клев с приманкой. Тут уж уговаривать меня не было необходимости. Я ведь никогда в жизни не знал ни вкуса, ни запаха конфет. И все же, подержав немного в руке, я подумал, что она, возможно, отравлена и решительно положил на место. Тут он тоже понял мою осторожность и нерешительность. Спокойно, с улыбкой подошел к столбику, взял конфету, на моих глазах развернул ее и осторожно, двумя зубами снял верхнюю карамельку, остальное завернув, положил на столбик и сам отошел в сторону, дескать - бери. Лишь теперь я взял эту конфету и пошел домой, а он, улыбаясь, помахал мне рукой. Моя дрессировка прошла успешно, теперь я больше его не боялся, легко и непринужденно брал из рук любые угощения. Когда лакомства не было, он высыпал сигареты в карман и давал мне коробочку с запонкой. Я спокойно сидел в его машине, играл его игрушками, а он все время смотрел на меня.

Вдруг из штаба вышли три офицера, подошли к машине, удивленно посмотрели на меня и что-то спросили. Офицер сразу заулыбался, погладил меня по голове и слегка притиснул меня к себе. Те заулыбались, утвердительно закивали головами и начали садиться в машину. Тогда он пересел за руль, взял меня к себе на колени, и мы поехали прямо на аэродром, к самолетам. По дороге нас дважды останавливали на КПП.

Тут я впервые увидел в двух шагах те самые самолеты с крестами и свастикой на хвостах. Многие самолеты уже ревели пропеллерами, готовые к взлету. Офицеры вышли по своим делам, давали какие-то распоряжения, а мы ждали. Через некоторое время они возвратились, сели в машину и поехали обратно, к штабу. Теперь они весело разговаривали, смеялись, и один из них угостил меня галетами. И я, как воспитанный мальчик, ответил им кивком головы со словом «спасыби».

Дома нас всегда воспитывали строго. Под потолком всегда висел прут, любая провинность ложилась на спине черными полосами, обещанное наказание не забывалось, иногда наказывали лишением ужина, а это пострашнее розг. Кушая эти галеты, я думал: «А ведь сейчас эти самолеты полетят бомбить и убивать таких, как я. Иногда мне казалось, что мое присутствие для него просто праздник, как увидит меня, сразу стает счастливый, как ребенок. Однажды я, как-всегда, сидел рядом с ним, играл, а он смотрит на меня, а по щекам бегут слезы. Я сразу стал серьезно смотреть ему в глаза, а сам думаю - немецкий офицер, а плачет. Я понимал, что он хороший дядя, но его немецкий язык меня пугал, я этот язык ненавидел из-за того, что он фашистский. Перебираясь к нему, я придержался ручонками за его шею, и тут он не совладал с собой, просто сорвался, схватил меня на руки, как младенца, стал тихо что-то шептать мне, обнимать, целовать, не скрывая слез. Я пальчиком снял слезу с его подбородка, она капала мне в лицо. Тут он сразу взял себя в руки, вытерся платком. Теперь я верил, что он хоть и немец, но не фашист, и что он видит во мне своего сына.

Видимо, он стремился научиться моему языку, чтобы мы могли понимать друг друга, потому что с каждым днем он говорил все больше русских слов.

Однажды он взял меня за руку и говорит: «Матка, хаус, матка хаус». И ведет меня к тропочке, что идет к моему дому. Мама вначале испугалась, думала, я опять что-то натворил, но, увидев наши улыбки, успокоилась. Она уже знала, что у меня есть немецкий друг, предложила ему сесть на лавку, смахнув с нее невидимую пыль. Он мучительно пытался говорить на понятном нам обоим языке, а на лежанке и печи сидели остальные дети. К этому времени немецкие квартиранты ушли на другую квартиру, мы с огромным трудом понимали его речь. «Я немец, но я не фашист, я должен бы прийти к вам с цветами, а вот пришел с этой штукой». И показал на пистолет. «Я никогда не убивал, мне война не нужна, я Гитлера ненавижу, если бы я не пошел на войну, меня бы пух-пух!» Достал из кармана фотографию, где он в штатском с женой и сыном, таким же по возрасту, говорит, что я похож на его сына. Видимо, он специально готовился к этой встрече. Со временем он стал лучше владеть нашим языком. Однажды прибежал: «Матка, прячь, герман цап-царап». Мама говорит, что у нее уже царапать нечего, фашист все выцарапал. Заезжают на грузовике в каждый двор, берут кому чего надо, даже в рот заглядывают - нет ли там золота. А в основном брали скот, кур, свиней, картошку. Нашу картошку не трогали -мелкая (сверху), а тыкву и сахарную свеклу не брали. Потом он однажды сказал: «Матка, скоро герман будет убегать, труба сахарного завода высокая и будет -бу-бух! Кирпичи будут падать далеко. Забирай киндер и уходи далеко». И еще попросил: «Ты меня спрячь, а русские придут, я хэндэ хох, а потом ты скажешь, что я не фашист, что я никого не убивал». Мама сказала, что она ему верит, но прятать не может, у нее дети, муж на фронте, если наши узнают, что его прятала, просто ее повесят. Тогда он сказал, что не обиделся, что все понимает, что он сам спрячется. Мне его жалко было, я взял его за руку и сказал: «Дядя, живи, не умирай». Больше я его не видел. Потом я его искал, хотел сам его спрятать, несколько раз искал, так и не нашел.

Мама его совета все же послушалась. Окна и двери заколотила досками крест-накрест, в тележку положила одежду, часть продуктов, дети рядом, старшие подталкивали. И уехали подальше от завода к маминой землячке, туда, где жил наш будущий космонавт Павел Попович. Я вместе с другими парнями был на кладбище, ребята говорили, что там немцы для евреев устроили настоящую бойню, но туда близко не подойти. В общем, мама услышала закулисные разговоры недовольства, несмотря на уговоры, через двое суток мы возвратились домой. Теперь сидели дома и ждали: будь что будет. Все началось внезапно и панически. Фашисты бросали все, брали только самое необходимое, не обременяющее. А обременяли их только раненные немцы, что лежали в госпитале, и демонтаж линии связи. Обрезиненные кабели, уложенные на спец. подставках, протянуты куда-то далеко, все бросали, даже машины со спущенными колесами и те, у которых не могли запустить двигатели. Раненых всех переселили на второй этаж в массовом количестве в двух зданиях, нижний заполнили соломой, облили соляркой и, заколотив двери досками, подожгли. Тех же, кому удавалось выпрыгнуть из окна, на наших глазах пристреливали прямо с машин, за которыми те пытались бежать, а в домах горели живые.

Ночью начался невообразимый гул страшной канонады, бомбардировки с осветительными бомбами на парашютах. Мама нас увела в погреб, где хранилась картошка, а я никак не мог найти свою обувку на вторую ногу -портянку с тесьмой для укрутки на ноге. Крутом сплошной гул, дым, вспышки от взрывов и орудий. Видел, как бьют «катюши». Это огненные длинные факела, словно молнии, со страшным уханием проносились над самой крышей нашего дома, сплошной гул, дым с запахом пороха и взрывчатки. Такого я еще никогда не видел и не слышал. Все мы сидели в погребе на картошке, перед нами ведро с водой и коптилка с гильзы от снаряда. Она за короткое время скушала весь кислород, закоптила воздух, лампа начала гаснуть, мы кашляли, задыхались. А тут кто-то подполз к погребу и женским голосом кричит: «Аня, спасай детей, немцы газы пустили». Мама перекрестилась, сняла с головы платок, намочила его в воде, завязав им лицо, открыла ляду и проникла в дом. Там быстро намочила рядно (домотканное одеяло), накрыла им входной люк, с огромным трудом, как затравленный зверь, вся мокрая, через приподнятую ляду забралась к нам, через щель поправляя спасительное одеяло. Лампу погасили, сидим в полной темноте. Через некоторое время мы начали задыхаться, у самых маленьких началась рвота. Тогда мама перекрестилась: будь что будет, и мы пошли в дом. В отчаянии открыла люк, падая от изнеможения, по одному вытаскивала нас наружу и сразу в дом. Там тоже провешивала все окна и двери мокрыми тряпками, наступила полная темнота. Дышать стало легче. Слава богу, пронесло, под утро все стихло, от непривычной тишины звенело в ушах, а воздух наполнен запахами пороха и взрывчатки.

Под дымовую трубу сахарного завода вместо взрывчатки подложили мину, так люди говорили, поэтому труба только села ниже, но не упала. Взорвали школу, МТС, подожгли ветряную мельницу, два госпиталя с ранеными немцами. Мельница вертелась и горела. А взрывы были уже утром, в полной тишине, и опять ничейная зона. Потом прилетели два краснозвездных самолета. Видимо, пилоты думали, что на колокольне церкви могло быть пулеметное гнездо или засел снайпер, и поэтому сбросили на нее две бомбы. Одна не долетела до церкви, вторая перелетела и взорвалась во дворе моей крестной, Дома ее не бело, на печи сидели дети - моя несказанная богиня красоты Лена и младший братишка Вася. После взрыва мозги девочки мгновенно разлетелись по стенке, а мальчика взрывной волной выбросило на улицу.

Теперь мой законный детский вопрос ко взрослым дяденькам: «Не война ли погубила эту девочку, не война ли так жестоко расправилась с теми, еще не целованными Нинами, что отдали свои жизни у той злополучной скирды? Не война ли лишила нас детства? Не война ли заставила плакать этого немецкого отца над чужим ребенком? Вопрос задан и нуждается в ответе.

Теперь я могу продолжить свои детские воспоминания. Крестная у меня действительно была очень красивая, я был маленький мальчик, а понимал это. Когда в первый день войны она у нас спала, я лежал рядом, не сдержался и ее, спящую, поцеловал в губы. Но второй раз, когда она пришла к нам со своей дочерью, я был в оцепенении. Мне казалось, что красивее Лены на свете не бывает, что это предел природы по возможностям девичьей красы. Мне казалось, что только за одно прикосновение к ней я бы пал в обморок. Кончится война, выучусь, стану взрослым, отыщу ее хоть на краю света, женюсь только на ней, любить буду, как святую богиню, пылинке не позволю на нее упасть. Когда я узнал о бомбах, о ее смерти, вокруг меня все померкло, большего горя и большей боли души у меня не было. Немцы не убили, а свои...

Но жизнь пошла своим чередом, постепенно все забывалось. Видел я, как падают сбитые самолеты: и немецкие, и наши. Однажды сижу на печи и слышу сильный рев самолета у самого дома, я выскочил во двор и увидел: метрах в тридцати от дома, касаясь колесами подсолнухов, пролетает наш штурмовик Ил-

4.    Пересекая центральную дорогу, крыльями срезает деревья аллеи, телеграфные столбы и врезается в больницу, где лежали раненые немцы. Здание рухнуло, все в огне. А здесь немцы, в кабине еще живой один из пилотов. Люди пожарным багром зацепили его для спасения, но он за что-то зацепился или умышленно не давался, чтобы избежать плена. Жандармы разгоняют народ, дескать, сейчас будут взрываться боеприпасы, а люди не слушают, там ведь человек. Потом взрыв бака, на деревянной ноге бежит мужчина горящим факелом. Ему подставили подножку и огонь погасили. Поплавилось армированное стекло кабины, алюминий поплавился в слитки. Перезахоронение было аж в 1947-ом году. У меня была мечта: придут наши, первое, что я попрошу - это звездочку с шапки солдата. И еще я мечтал увидеть русского офицера, немецкие надоели, а когда пришли, праздник был настолько большой, что это не понадобилось. Первое, что пришло в голову - побывать на аэродроме. Мы с другом Ленькой пошли. Двухэтажное здание из белого кирпича осталось целым, взлетные полосы в воронках, три огромных ангара невредимы, вокруг много невзорванных бомб. Стоят огромные штабеля боевых бомб, каждая в индивидуальном ящике из реек, а рядом немецкий танк цел и невредим, без боеприпасов. Мы вертели стволом и башней во все стороны. Метрах в тридцати целые горы мешков с затвердевшим цементом и землянка, в которой артиллерийского пороха чуть ли не до колен, просто на земле. Потом, когда к нам пригнали огромное стадо черно-белых коров (ранее здесь таких не видели), давали за небольшую плату многодетным семьям фронтовиков, мы там и пасли этих коров.

Аэродром был на половину действующим. Однажды сюда прилетел самый огромный самолет, четырехмоторный ТБ, еще его называли «Муромец». Он весь сделан из волнистого алюминия, как стиральная доска. Говорили, что он привез рекордное количество овса, разгрузили его в ангар, а самого оттащили в сторону трактором, и больше он не летал, мы из него детальки откручивали на игрушки.

Кругом траншеи, окопы для грузовиков, везде полно мин, бомб, снарядов, ящики с динамитом, патронами, боевые винтовки. Многие парни, выворачивая взрыватели, остались без рук, ног, а многие просто погибли. Но когда парней постарше стало побольше, мы в этот танк стали таскать из землянки порох ведрами, сделали пороховую дорожку из башни до траншей и от самокрутки подожгли, закрыли уши и ждем. Взрыв был ужасен, башня отлетела в сторону, танк стал шире. Прибежали военные, дали нам хорошенько и прогнали.

Были места заминированные, один парень подорвался на мине вместе с коровой. В авиагородке на стенках у подъезда ставили надписи «Мин нет». Война уже шла далеко за пределами Украины, а люди гибли.

Самолеты тогда еще были не совершенны. Уйдёт в пике, а получается штопор, рули, как в вакууме, не слушаются пилота, как автомобиль без тормозов. Позже были бесстрашные испытатели, которые искали выход, и все же нашли. Штурвал выжать до упора не на себя, а от себя и ждать, он постепенно начинает подчиняться пилоту, и самолет выходит из штопора. Таких падений я видел три.

Подошла осень. В общежитии завода сделали школу, было много переростков, каждый должен был принести табуретку, стул или стол. В классе 46 человек, за столом по 4 человека. Букварь только у учительницы, писали в тетрадках из газет между строк. Почти все ученики качались от голода. Один мальчик на уроке упал из-за стола на пол в обмороке. Врач привел его в чувство и оказал, что это от голода. Второй мальчик - сын летчика, принес кусок хлеба, намазанный смальцем от консервы, дали ему. А он трясущимися руками прижал его к себе и не ест, безрассудно смотрит. Другой мальчик говорит, что он есть не будет, у него дома маленький голодный братишка и мама лежит больная и голодная, у них украли талоны. И только когда ему дали другой такой же кусок, он его съел.

Некоторым школьникам давали от больницы какой-то паек, чтобы не умерли с голоду. При летной столовой была бочка для пищевых отходов, эти помойки отвозили на ферму для откорма скота. Так люди облепят эту бочку, как муравьи, кто чего достанет, баночку жидкости, или комочек каши, хлеба, это спасение. Девочка лет 10 подсадила младшую сестренку на эту бочку, но маленькую оттеснили, и ей ничего не досталось, сестра ее так избила, - боже мой!!! «Что же мы сегодня кушать будем?!» Я эти строки пишу со слезами.

Ходил я в первый класс в портянках, укрученных веревками. Однажды директор вызвал меня в кабинет. Я вошел, вытянулся по стойке смирно и откозырял по-солдатски.

- Как фамилия? Где отец? Сколько вас?

- Отец на фронте, нас пятеро, мама шестая.

Он достал из-под стола ботинки, дал мне и говорит: «Это от Сталина, обувай сейчас же". Столько было радости, мы с Марией обували их по очереди в разные смены. Весной мне дали путевку в пионерлагерь. Но кухни не было, нас не кормили. Еду надо было приносить из дома, а я приходил туда с пустыми руками, на третий день ушел домой и больше не приходил. Дома я мог кушать воробьев, листья, цветы, зеленые яблоки, а там только играй и отдыхай. Это был единственный в моей жизни пионерлагерь.

На занятиях в школе была обязательная строевая подготовка с боевыми винтовками, и они стояли в спортзале наравне с лыжами, без присмотра. Но когда в школе начали раздаваться выстрелы, их сменили на самодельные макеты. А на Первое мая даже катали макет пушки в натуральную величину. Она была выкрашена в зеленый цвет, не отличишь. Все это вспоминать страшно, но забывать нельзя. Разве можно забыть рассказ одной знакомой?

«Вижу, идет женщина, словно пьяная, качаясь, она с трудом передвигалась, несколько раз падала, потихоньку вставала, опять двигалась. Я заметила, что она зашла в средний подъезд дома напротив. Три дня из подъезда не выходила, и я решила посмотреть, как она там. Она жила в одной из квартир первого этажа. Лежит на кровати, рядом с ней ребенок уже мертвый, второй пока жив. По одеялам и подушкам ползают вши, на голове до половины лба кремового цвета повязка. Спрашиваю:

- У тебя болит голова?

- Нет.

- А повязка зачем?

- Это не повязка, это вши, они смерть мою чуют.

Наклонившись, я увидела, что действительно не повязка, а живая толща вшей шевелится.

После такого рассказа мне все это трижды повторилось во сне. Теперь, когда нас освободили, во многих домах появилось радио, а то и свет, но до нашего дома не было даже столбов. А вот моей крестной провели радио, она была потрясена, как это какая-то тарелка, а говорит. Сделает то громче, то тише, это ей было любопытно, даже в дырочки заглядывала, где там они те, что говорят. Затем по делам ушла из дому, а по возвращении была смешная паника: - дверь на замке, а в доме говорят. От страха позвала соседей с дубинками, открывает дверь, а там говорит радио на полную громкость. Люди раньше просто не знали о радио.

Однажды тетя Оля, сержант, она у нас жила на квартире, рассказала, что в их столовую зашел маленький солдатик лет 14 в военной форме, с погонами и при звезде Героя Советского Союза. Все офицеры уступали ему дорогу, потом его послали в военное училище.

Учеба была и с солдатами нового призыва. Они жили в палатках на аэродроме. Мы, пацаны, сидели с ними и слушали боевую учебу. Офицер рассказывает, что получил пополнение, что через его руки прошло около шестисот человек, но молодые, необстрелянные, в первом же бою гибнут от неопытности и необузданного страха. Немец такой же человек, у него такой же страх. Ты в обороне, в укрытии, ты охотник, пусть он тебя боится, и не беда, что ты один, а их много. И рассказал о случае на передовой.

«Наши войска вышли на новую позицию. У бойца из штрафной роты было противотанковое ружье с боеприпасами, он хорошо замаскировался и ждал боя, а чуть в сторонке пулеметный расчет. Узнав от разведки новые данные, начальство дало команду уйти на старую укрепленную позицию. Все ушли, а этот боец в своем укреплении уснул. Проснулся от страшного гула танков, что проходили мимо него широким фронтом. Тот, ничего не подозревая, начал их укладывать шахматным порядком в бок по всему фронту. Погода солнечная, вспышек от его ружья не видно, и поэтому он оставался незамеченным. На позиции удивляются, не сделали на одного выстрела, а там горит много танков, а остальные задом уходят. Когда опять пришли на эту позицию, все стало ясно, кто навел такую панику в рядах противника, но победителей, говорят, не судят».

Рассказал он и другой пример. «Рядовой боец сидел в окопе, взял котелок и пошел искать полевую кухню. Нашел, получил порцию вареной пшеницы и пошел обратно. Был сильный туман, и он заблудился. Опомнился только при окрике «ХЭНДЭ-ХОХ». Понял - пришел к немцам, и он не растерялся. Благодаря своей находчивости не только остался жив, но оскорбил германских офицеров и возвратился с лучшими продуктами, о каких можно было только помечтать. Привели его в штаб.

- Куда шел?

- К вам.

Те удивились.

- А что в котелке?

- А это мой офицер велел передать вашему офицеру.

Заглянули в котелок и брезгливо опешили.

- Кто твой офицер?

Он назвал фамилию своего генерала. Им она, конечно, была известна. Это же для них оскорбление неслыханное. Если бойца расстрелять, они останутся оскорбленными, доброго солдата к нам не пошлют, штабных секретов он все равно не знает, старый, небритый. Вначале заставили его съесть эту кашу, затем составили огромное письмо на имя русского генерала от германского офицера, было много подписей, нашли большую корзину, наложили туда все лучшее -колбасы, консервы, булки, французские вина, отдали этому бойцу и велели патрулям отправить его обратно. А в особом отделе узнали уже потом, когда продуктов не осталось, но осталось письмо с подписью командующего дивизией германской армии. За этот подвиг он был награжден орденом Славы».

Так что эти уроки мне тоже запомнились. Позже моего отца демобилизовали вместе с многими стариками и комиссованными, их место заняли молодые, здоровые. Работал он на электростанции дизелистом при аэродроме. Как только полеты, весь городок не спит, ждут, все ли возвратятся домой. И многие не возвращались.

Весть о победе к нам пришла в 4 часа утра, солнце уже было высоко. Мама шла на работу, кругом такая стрельба, словно начались новые бои. Люди бегут, плачут, целуются, просто не верилось, что пришел конец страшному аду, в котором была вся наша страна. Кругом голод, разруха, люди жили в землянках, огромное количество инвалидов и пленных. Видел я одного инвалида - нет обеих рук до плеч, нет обеих ног намного выше колен, но все же жив. Сидит, пристегнутый ремнями к площадке на четырех колесиках. Таскает его спившаяся женщина, живущая на его подаяния.

Я слышал песню одного инвалида о письме с фронта, где он пишет жене, что теперь он без рук и без ног. Жена от него отказалась. В общем, я решил по памяти написать нечто подобное, только там она была длинная, как проверка на верность. Конечно же, таких примеров было великое множество, и виной всему -война. Скоро ветеранов войны не останется вовсе, а детям той страшной войны под 70 лет.

На долю моего отца досталось три войны, мне, слава богу, не пришлось целится боевым оружием в живых людей. В армии я был радиотелеграфистом при испытании новой системы дальней навигации. По этой системе Жуков летал в Индию, Бирму, Афганистан, по этой системе «Меридиан» полетел первый в мире спутник Земли. Лично получил по полевому телефону приказ и просьбу министра авиации маршала Вершинина: «Немедленно выйти в эфир и обеспечить качественную работу «Беркута» и «Кипариса» для выполнения очень важной государственной задачи».

На утро весь мир узнал - в космосе первый в мире спутник Земли.

После армии учился в школе радиоконтрразведки в здании бывшей тюрьмы, где сидел и был расстрелян Николай II, наш последний царь. Затем окончил школу контрразведки, где проработал 12 лет. Я могу только гордиться своей работой в годы холодной войны. Борьба с иностранными разведками, пресечения и задержания с поличным... Правду о событиях в Новочеркасске скрыли даже от нас.

В силу семейных обстоятельств я уехал в Пермь. Работал мастером на заводе им. Калинина, в партии был 26 лет, повторно женился, потали двадцать семь лет совместной жизни. Все нас называли счастливой семейкой. На старость лет вспомнил свои былые увлечения и стал писать стихи. Проработал 47 лет, в 1995 году вышел на пенсию. Так уж судьба сложилась - не было у меня детства, не знал что такое детский садик, что такое пионерлагерь. Причиной тому -страшная война, не уходящая из памяти вот уже долгие годы.