НАША СЕМЬЯ

В детстве я очень любила своего отца. Наверное, потому, что в отношениях к нам и нашей маме он был ласков и внимателен. Главой семьи я всегда ощущала маму. Педагог не только по профессии, но и по сути своей, она была женщиной ровной, сдержанной, но строгой.

Мой брат, уже взрослым человеком, имея собственных детей, с удивлением скажет: «Ведь она нас пальцем никогда не трогала, а слушались мы ее беспрекословно». Отец вносил в жизнь семьи какую-то «живинку». Статный, с пышной чер­ной шевелюрой, он в хорошем настроении мог пройтись по комнате, отбивая чечетку. А иногда брал гитару и играл. Гитарист он был отличный.

Все новое быстро привлекало его внимание. И вот уже в нашем доме появились велосипеды. В те годы велосипед был большой редкостью, почти что роскошью. Вся наша округа, мальчишки и девчонки, научились кататься на наших велосипедах.

Потом в доме появился граммофон, с огромной трубой. И куча пластинок. Звучала популярная тогда «Песня о встреч­ном» Шостаковича. (Папа любил, шутя, обращаться к маме: «Не спи, вставай, кудрявая!»). Пели Обухова, Нежданова, Ковалева. Помню песню немецкого антифашиста: «Заводи, вставайте, в шеренги смыкайтесь!..» И припев на немецком языке.

Впервые на пластинках я прочитала фамилии Кнушевицкого и Цфасмана и услышала их оркестры.

Это потом, после 37-го года, мама чаще других будет слушать вальс «Ожидание», а пока... пока звучала веселая музы­ка!

Каждое лето в отпускные дни родители уезжали «посмотреть мир»: в Свердловск, Куйбышев, Пензу, Москву. Привози­ли нам необычные для Осы игрушки. Хорошо помню, как по приезде из Москвы открыли они для нас большую картонную коробку. Кукольный театр!

Отец работал тогда главным агрономом МТС (машинно- тракторной станции). Часто бывал в разъездах по району. Особенно в период посевной.

АРЕСТ

В тот день, 25 мая 1937 года, я, как обычно, примостилась на подоконнике, ожидая возвращения отца. Брат был с приятелями-подростками на рыбалке. Мама возилась на кухне.

Вот и папа! Но на этот раз он шел с незнакомыми мне людьми и как-то грустно поднял руку для приветствия.

«Чужие» пошли в нашу квартиру. Лишь позднее, из про­токола обыска, я узнала их фамилии: сотрудники Осинского р/о НКВД Касаткин, Ермаков, Орлов и директор МТС П. Ти­тов.

Мама сказала мне, чтобы я посидела в детской комнате, прикрыв дверь. Я села, прислушиваясь к тому, что происхо­дило.

В квартире гудели чужие голоса, иногда слышался звук падающей книги. Весь опыт моей 10-летней жизни подсказы­вал, что происходит что-то неладное. Я заплакала.

Время тянулось тягостно... Но вот дверь открылась, папа, наклонившись, поцеловал меня и, махнув рукой, шагнул за порог, сопровождаемый «чужими» людьми.

Мама, обняв меня за плечи, сказала: «Папу арестовали. Но это - ошибка. Он скоро вернется».

Эти же слова я услышала, когда в сумерках с рыбалки вернулся брат. Я слышала их и позднее, когда отец был уже осужден...

ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК

Прошло много лет. Но мне, уже взрослой, не давал покоя вопрос: почему арестовали отца? Ведь был же к этому какой­то повод?

Теперь я многое знала о периоде культа личности Сталина, о жестоких репрессиях и о том, как много людей безвинно пострадало от них.

Как я плакала, читая материалы XX съезда! И не только об отце и изломанной жизни семьи. Мне было страшно от того, что так горько я обманулась в том, во что привыкла верить! Много было пережито, передумано.

И вот уже заморожена хрущевская «оттепель», наступили брежневские времена. Но вопрос продолжал мучить.

После смерти родителей, разбирая их документы, я наткнулась на послужной список отца, написанный его почерком и вложенный в его трудовую книжку. И. думаю, нашла причину ареста.

Из послужного списка отца:

февраль 1918 года окончил Бузулукское сельскохозяйственное училище.

11 июля 1918 года - мобилизован в белую армию рядовым в Самаре.

январь 1919 года - перебежал в Краснопартизанский отряд Рогова (с. Щегловка Новосибирской обл.) январь 1920 года - поступил добровольцем в Красную Армию.

Трудовая книжка и послужной список - это документы, отданные отцу при его выходе на пенсию. Значит, они храни­лись в МТС и кой-кто из служащих мог их читать и видеть запись о службе в белой армии!

Сразу всплыли в памяти домашние разговоры и фамилия Лазарева.

ЧЕМ ТЫ ЗАНИМАЛСЯ ДО 17-го ГОДА?!

Жданов Александр Николаевич родился в селе Грачевка Самарской губернии. Предки крестьяне. Но его отец, Нико­лай Гаврилович, был грамотным. Он устроился на службу к одному из купцов, в магазин. Семья у него была большая пятеро детей. Жена, маленькая болезненная женщина, вела домашнее хозяйство. Сыновей (их было трое) отец отправил учиться в Бузулукское сельскохозяйственное училище.

Когда мой отец, Александр Жданов, оканчивал училище, шла гражданская война. Самарскую губернию захватили бело-чехи. Началась мобилизация в белую армию. Был моби- лизован и отец. Служил рядовым несколько месяцев, а потом, как явствует из послужного списка, перебежал в краснопартизанский отряд Рогова. В 20-м году вступил в Красную Ар­мию (111 артиллерийский отряд квартировал тогда под городом Красноярском).

В ОСИНСКОМ РАЙОНЕ

В 1922 году родился первенец. Жили трудно. Один полу­шубок на двоих, да и тот казенный, армейский. В морозные дни его надевал тот, у кого в нем была большая необходимость.

А потом демобилизация из армии. К этому времени оставшихся в живых папиных родственников судьба разбросала кого куда. И Ждановы решили ехать на родину мамы. Так поселились они в селе Частые Сарапульского уезда, где отец стал работать в Районном Земельном управлении, а мама - в школе.

Время было непростое - начало коллективизации. Отец мотался по деревням. Мама позднее рассказывала мне, что их, учителей, собирали работники РИКа и консультировали, как и что надо рассказывать крестьянам о будущих колхозах, И, побросав свои школы и собственных ребятишек, шли и ехали учительницы в соседние деревни агитировать за кол­хозы, о которых и сами имели не очень ясное представление...

А когда Частинский и Осинский районы бывшей Свердловской области объединились, отца направили главным агрономом в только что организованную Осинскую МТС.

К тому времени мне было 4 года.

Вернемся к маю 1937 года, когда главный агроном Жда­нов был арестован.

Как ни мало разговаривали со мной на эту «больную» тему, мне не раз приходилось слышать фамилию того, кто мог видеть послужным список отца и упоминание в нем о службе в белой армии.

Что двигало им, когда он «доносил» на сослуживца? Не знаю. Но слышала, что самого его постигла такая же участь: кто-то «настучал» па него, он был арестован и умер в тюрьме.

Я не имею документального подтверждения этому, но, повторяю, не раз слышала в семье.

В те годы в городе был арестован не только мой отец, но и директор школы, завуч, учителя и т. д. Однако я буду писать лишь о нашей семье.

Отец был осужден к 8 годам лишения свободы. Он как-то рассказывал, что первоначально получил 5 лет, но обвинения на суде признавать не хотел, кричал, скандалил, и «за ху­лиганство» ему добавили еще 3 года. На всю «десятку» он не потянул. Обвинения были серьезные, а доказательства не очень весомые. Да и откуда им, «весомым», взяться?! Ведь свидетельствовать заставляли силой.

В нижнем этаже нашего дома жил механик машинно-трак­торных мастерских Максим Козлов - простой деревенский мужик. Он был членом партии. Так вот этот Козлов, мучимый совестью, каялся моей маме, что подбросил ряд обвинений отцу и что никогда бы не сделал этого, если бы ему не пригрозили: «Не дашь показаний - вылетишь из партии».

Маму после ареста отца вызвали... Об этом я слышала много раз, но, вдумываясь в суть разговора, никогда не уточняла, куда ее вызвали. В Районо? В райком партии? Это не трудно уточнить. Ибо есть еще живые свидетели. Вызвали маму и потребовали, чтобы она отказалась от мужа - врага народа. Так поступали многие. Отказывались. Мама не отказалась, повторяя вновь и вновь:

 - Арест - ошибка. Жданов не враг и не может быть врагом своего народа.

И вот трагический результат этого - маму снимают с ра­боты. Жена врага народа не имеет права учить советских детей! Мы остались без средств к существованию. В квартире нас потеснили. Теперь мы все трое ютились в одной комнатке бывшей нашей квартиры, а в две другие вселились еще две семьи. Пришлось разделить и крошечный огородик при доме. Нам досталась одна грядка, на которую мы старательно но­сили от соседей, имевших коров, перегнойную землю, надеясь получить с этих нескольких квадратных метров более богатый урожай моркови, лука и помидоров. Конечно, нам было ясно, что этот «огород» нас не прокормит.

Пришлось продавать вещи, купленные в более «благополучные» времена. До сих пор помню то унижение, которое испытывала я, когда вместе с мамой стояла на базаре, торгуя люстрами, снятыми с потолка, дверными портьерами, мами­ными платьями и детскими вещами, из которых мы выросли.

Так прошел год. Целый год! Мы распродали почти все, и когда пришли более страшные времена - началась война, нам ни продавать, ни выменять на продукты было уже нечего.

Тогда, в 30-е годы, семью спас случай. В детские дома на­шего города прислали необычных детей - колонистов, мало­летних правонарушителей. Хозяева огородов очень скоро почувствовали их присутствие.

Среди учителей оказалось немного желающих работать с колонистами. И когда мама предложила свои услуги, их приняли. Мама работала в две смены: утром обучала, вечером «воспитывала». Эти ребята были ровесниками нам с братом. А так как мама всегда близко сходилась со своими ученика­ми, они скоро появились и в нашей квартире. Чувствовали они себя здесь очень свободно. Но я не помню случая, чтобы у нас пропала хоть какая-нибудь вещь. Никогда ничего не трогали.

Вспоминая все пережитое, ужасаешься и удивляешься: как выдержала мама?! Как она не согнулась, ни перед кем не унизилась, не испугалась за себя и за нас?! Я не помню, чтобы она когда-нибудь плохо сказала о власти или советском строе. Она прочно поселила в наших душах мысль: арест папы - ошибка, он не враг. И никакой злобы не затаила в душе, не поселила злобы и в наших детских душах.

Здесь мне хочется сказать еще вот что. Хорошие в наших провинциальных городах люди! Особенно простые люди тех, 30-40 годов. Ну, кажется, естественным было бы, если бы После ареста отца за «вредительство», стали сторониться нашей семьи. И первое время мама боялась, что нас с братом будут обижать. Не знаю, может быть, и были выродки, ко­торые злорадствовали в мамин адрес. Но мы с братом ни­когда не чувствовали какой-либо отторженности от своих сверстников. Не чувствовали даже намека на то, что мы не такие, как все. Да и взрослые не все были трусами. Я с удо­вольствием вспоминаю некоторых папиных сослуживцев (аг­ронома Куляпина, например), которые не боялись опросить об отце.

Народ ведь мудрый. И еще до разоблачения культа личности многие догадывались, что не все справедливо с этими «врагами народа».

КАРЛАГ

От отца стали приходить редкие письма. Он отбывал срок в «знаменитом» Карагандинском лагере.

Позднее, прочитав книгу Солженицына «Один день Ивана Денисовича», отец скажет, что в действительности в лагере было еще страшнее. То, о чем пишет Солженицын, - лишь «цветочки».

В Карлаге отбывали сроки многие жены «врагов народа», еще недавно близко стоявших к правительству. Отец говорил, что узнал здесь о «высших» слоях общества то, что и знать-то ему не следовало. Сталина здесь называли не иначе, как Иосиф Первый.

Когда истекли «положенные» 8 лет, отец получил «добавку» - еще 2 года! Думаю, что выжить ему помогла профессия. В лагере тех, кто имел сельскохозяйственные профессии, посылали на сельхозработы. К концу срока отец отвечал за участок в 2 тысячи га, где выращивали овощи и зерновые культуры. Поэтому он имел большую свободу передвижения, дополнительную «подножную» подкормку, а иногда получал возможность через вольнонаемных переслать нам письмецо.

По истечении 10-летнего срока отец прислал письмо и про­сил маму приехать, чтобы решить вопрос, где жить дальше. Ему предлагали сельхозработу по найму.

Мама возвратилась из Карлага в тяжелом настроении. Лагерь произвел на нее ужасное впечатление. Сторожевые вышки со стрелками, лающие по ночам собаки, колючая про­волока. Она не могла спокойно уснуть ни в одну из тех ночей, говорила, что от этого можно сойти с ума, и не хотела оста­ваться там ни одного лишнего дня.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Отец вернулся домой весной 1947 года. Брат заканчивал институт. Я работала пионервожатой в средней школе. Горячо любя и жалея отца, я долго не могла преодолеть чувство отчуждения. Приехал худой, лысый пятидесятилетний человек, с темным лицом, изрытым морщинами.

Мой отец. Но к нему надо было привыкать заново. Иногда я ловила себя на том, что стараюсь подольше задержаться на работе или на репетициях в Доме культуры...

Время, однако, делает свое дело, и постепенно в этом по­старевшем человеке я стала узнавать прежнего папу. Он ос­тался таким же внимательным, ласковым, доброжелательным. Всей душой рвался помочь семье. И вскоре устроился на ра­боту в элитно-семеноводческое хозяйство колхоза «Красный самолет». Теперь и я могла поехать учиться. Мой брат, который стал работать инженером отряда тяжелых самолетов в Норильске, помог родителям купить в Осе дом с огородом. Трудолюбивыми руками мамы и отца огород этот вскоре был превращен в прекрасный сад с ягодными кустарниками, яблонями и массой благоухающих цветов...

Отец не остался в стороне и от общественных дел. Он был избран депутатом горсовета, занимался благоустройством и озеленением города. А в юбилейный 1970 год награжден Ленинской медалью.

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Шли годы. Началась реабилитация репрессированных в годы культа личности Сталина. Но сколько судебных дел надо было пересмотреть! Семьи пострадавших нередко сами пода­вали заявления на реабилитацию.

Как-то и мама заговорила об этом. Но отец с горечью сказал, что для реабилитации нужен пересуд, а он не в со­стоянии снова выдержать такую пытку. Больше в семье об этом не говорили.

Отец умер в июне 1976 года. А в августе 1977-го пришло уведомление о том, что «приговор Свердловского областного суда от 21 декабри 1937 года в отношении Жданова Алек­сандра Николаевича 1898 года рождения ОТМЕНЕН и дело производством прекращено за ОТСУТСТВИЕМ СОСТАВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ.

Гр-н Жданов А. Н. по настоящему делу реабилитирован».

Подписал заместитель Председателя Верховного Суда РСФСР Н. С. Прусаков.

К сожалению, отец об этом не узнал. Мама к этой бумажке отнеслась равнодушно: она и без нее знала о невиновности отца.

Вот, кажется и все. Но сколько горечи от того, что пострадавшим от сталинских репрессий нет числа!

Н. Раскопина, март 1992 г. г. Оса.

Мы благодарны Надежде Александровне Раскопиной за предоставленные материалы. Думается, что через судьбу ее отца можно глубже почувствовать и наиболее полно представить судьбы других репрессированных.