ИЗ ПУТЕВЫХ ОЧЕРКОВ "ПО ЛИЦУ ЗЕМЛИ"
У подножья горы дремлет Кама.
Ничто не нарушает ее таинственности.
Что таит она в своих водах? Какими сокровищами она обладает? - Не расскажет никому она о том, что видела; не споет она ту песню, что в былые годы певали на ее могучей груди атаманы-разбойники; не окажет она, каких красавиц отдавали они ей в жертву; нет: не расскажет она о
заповедных сокровищах своих никому - и не спрашивайте. Старые люди, те, может быть, поведают что-нибудь о тайнах могучей реки и жизни прибрежных селений. Послушаем их бесхитростные сказания.
Сойдя с камского парохода на пристани Камбарка, я нанял подводу и поехал. Погода стояла чудесная, и я решил, что теперь самое благоприятное время посмотреть духовную жизнь Осинского уезда...
... Я выглянул в окно - узнать, готовы ли лошади, и увидел возницу, обходящего вокруг лошадей и посыпающего их солью: на темя, круп и на спину крестообразно. Я спросил старуху Игошиху, бывшую со мной в избе: "Зачем на лошадей соли сыплют, бабка?"
- А это от "уроков". В дороге как бы кто лошадей не "изурочил".
- А разве это помогает?
- Лучше этого ничего нет. С молитвой, ведь, это делают. А вот когда корову али лошадку изурочат, так спрыскивают из лоханки: обмочат веник в лоханке и спрыснут. Скотинушка тогда и выздоравливает. А то, когда коровка изурочена, у нее вымя багровеет и молочко теряется; не ест ничего и от хозяина "коронится". А как прыснут - как рукой снимет. Неспроста ведь спрыскивают.
- А как? С заговором?
- Знамо дело, с заговором.
- А что говорят?
Старуха сказала не сразу. Сначала подумала и посмотрела на меня пристально.
- "Как лоханка не знает ни уроков, ни озевов, так и ты, скотинушка, не знай ничего".
- Вот что наговаривают...
... Меня усадили за стол.
За яичницей, пробуя ее ложкой, я сказал: "Немного без соли".
Манефа подала мне соль, но прибавила, насупившись: "А беса-то пошто зовешь?"
Я раскрыл рот. Когда я звал беса - думаю.
Но Еферий меня выручил:
- У нас не говорят "без соли", а говорят "невдосоль".
Я понял в чем дело: при скором произношении выходит: "бес соли", как будто соли просишь у беса, понял и уж больше беса не звал...
... Из Б. Дубовика, через сельцо Шубино, я попал в деревню Мичуру. Это большая деревня, больше 150 дворов. Население все без
исключения старообрядцы-беспоповцы и строго держатся своих религиозных убеждений.
Был праздник, но на улицах не было хороводов. Лишь играли в "орлянку".
- А где у вас хороводы водят? - спросил я девушек.
- Да у нас не играют...
- А почему?
- Да Господь хлебушка не уродит, как будем играть-то, - было мне ответом от румяных красавиц...
...Еще за долго до жеребьевки начинают пить и гулять по деревне рекруты. Если в семье есть призывной, то считается позором уехать от осени не только ему, но даже кому-либо из семейных куда-нибудь на заработки или по другому делу. В семье после того, как примут парня, то есть после жеребьевки, начинается сбор солдатика. Все родственники что-нибудь да приготовляют ему: кто полотенца с расшитою надписью "утрись - улыбнись", кто платок с вышитыми на кромке стихами: "Дарю тому, кто мил сердцу моему", а кто рубашку с косовороткой, вышитой цветами; все пригодится. Особенно старается угодить рекруту его "запервячка", т. е. девушка, которую он уважает. Уважать - это любить. В Прикамье, в деревнях, редко услышите слово "любит", всегда почти говорят "уважает". А "запервик" и "запервячка" - это взаимно уважающие друг друга молодые люди.
Рекруту прощается многое: погуляет - да и на службу, и вот рекрут с компанией молодежи ходит по деревне и поет:
Я на жеребей надеялся - Работал до конца;
Теперь не на что надеяться:
Забрили молодца.
Вспоминает свою "запервячку" и приноравливает спеть возле ее дома, чтобы она слышала:
Неужели ты повянешь
На горе, зеленый сад?
Неужели не дождешься Меня, милка, из солдат?
... На меня сразу навеяло чем-то старинным и вместе с тем новым
для меня, когда я переступил порог крестьянской хаты, куда был зван на свадьбу.
- Святая старина! - подумал я, оглядывая брачную обстановку крестьянского жилища: на полу постлана солома, она первая и бросилась мне в глаза; стол покрыт чистой цветной скатертью; около него сидели "гости званые"; перед иными стояли стаканы с "брагой хмельною". Меня, как дорогого гостя, посадили в передний угол. Было заметно оживление: рассказывали, кто что вздумает; говорили о чем придется; не искали тем для разговоров и воды в рог не набрали: не сидели молча.
Среди разговора встает один гость и бросает в солому на пол несколько монет. Другие, я заметил, делают то же самое.
После угощения ко мне подошла раскрасневшаяся, как маков цвет, невеста Марфа Филимоновна и поднесла на тарелке полотенце, вышитое по канве. Я взял его и "отдарил", положив денег на тарелку. Но Марфа Филимоновна не уходила. Оказывается, оставалось еще поцеловать ее.
- А не целоваться нельзя? - спросил я.
Жених стоял близко.
- А что уж моя-то невеста, видно, до того не баска, что ее и целовать-то нельзя? - обиделся Филофей Онисифорович.
- Нет... Нет... я с удовольствием... я поцелую...
Уста наши слились в поцелуе.
- Я только хотел узнать, все ли целуют да нельзя ли еще поцеловать?
Впечатление сгладилось от моей шутки.
Я, действительно, был немного озадачен и смущен: с невестой целоваться я не прочь, только я подумал: не шутка ли это какая, что слушается в деревнях. Но оказывается, в Прикамье таков обычай, освященный веками.
Свадьба была старообрядческая, и решено было петь стихи. Жених и невеста затянули, гости подхватили, и стих полился мелодично, стройно, переливаясь в ночной тиши крестьянской хаты...
... Завтра Марфа Филимоновна утром будет выметать солому из хаты непременно сама, и все деньги, которые набросали за вечер гости, принадлежат ей...